Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

car insurance mi

Моника Спивак. Мать, жена, сестра, дочь? (Объект влечений Андрея Белого). 3. “Мать белого знаменосца”

Выкрашивание дамы сердца в золото и лазурь, будучи необходимым условием при возведении объекта любви к образу матери, оказывается, однако, не всегда достаточным. Другой характерный для А. Белого механизм опознания матери в возлюбленной используется в “Симфонии (2-ой, драматической)”.

Как уже говорилось, прототипом главной героини — “Сказки” — выступает М. К. Морозова, первая мистическая любовь писателя. В нее влюблен вождь московских мистиков Сергей Мусатов (автор называет его “золотобородым аскетом”). “Золотобородый аскет” представлен как яркий носитель аргонавтический идеологии и беловского мирочувствования. Он полон апокалиптических чаяний, напряженно ожидая Второго Пришествия, он ищет и находит в окружающем мире знаки приближающейся битвы света и тьмы, приметы наступающего Царства Духа. Но основная его цель— “Жена, облеченная в Солнце”: “Он шептал с молитвой: «Жена, облеченная в солнце, откройся знаменосцу твоему! Услышь пророка твоего!»“ (Симф., 152).

Молитвы принесли желаемый результат. Подобно тому, как А. Белый нашел Лучезарную Подругу в М. К. Морозовой, золотобородый аскет увидел Жену, облеченную в Солнце, — в Сказке: “Ему припомнился знакомый образ: два синих глаза, обрамленных рыжеватыми волосами, серебристый голос и печаль безмирных уст <…> Он прошептал смущенно: «Жена, облеченная в солнце»” (Симф., 152).

Голубые глаза и рыжие волосы — не единственный признак, по которому была опознана “Жена, облеченная в Солнце”. Согласно новозаветным пророчествам, общей вере московских мистиков и персональному убеждению золотобородого аскета, желанная “Жена…” должна быть матерью “священного младенца” (Симф., 175), коему суждено “воссиять на солнечном восходе” (Симф., 133-134): “Тогда явилось знамение перед лицом ожидающих: жена, облеченная в солнце, неслась на двух крыльях орлиных к Соловецкой обители <…> чтобы родить младенца мужеского пола, кому надлежит пасти народы жезлом железным” (Симф., 152). Именно на откровение Жены-Матери настроены московские апокалиптики: “ждали объявления священного младенца. Не знали того, кто младенец, ни того, кто облечена в солнце <…> Возлагали знание на аскета” (Симф., 175). Жена-Мать нужна и их вождю, золотобородому аскету “ <…> да будет священна мать нашего белого знаменосца — жена, облеченная в солнце” (Симф., 172-173).

То, что Сказка — “детная мать”, подтверждает верность сделанного аскетом выбора и служит залогом чистоты, непорочности, “мистичности” его “аскетических” чувств. Ребенок становится для героя своеобразной санкцией на влюбленность и ее оправданием. Не случайно в самых смелых видениях он представляет себя не вдвоем с возлюбленной, а втроем — с ее ребенком:

“2.<…> на туче жена, облеченная в солнце, держала в объятиях своих священного младенца.

3. А у ног ее распластался сам верховный пророк и глашатай Вечности.

4. Бриллианты сверкали на митре и на кресте, а золотая бородка утопала в куполе туч” (Симф., 163).

Однако “священный младенец” становится не только катализатором любовных чувств героя, но и причиной краха его мистических построений. Ребенок Сказки дважды возникает на страницах “Симфонии”. В первый раз он показан резвящимся во дворе дома вместе с другими детьми:

“5. На куче песку играли дети в матросских курточках с красными якорями и белокурыми кудрями. <…>

7. На куче песку стоял маленький мальчик; его лицо было строго и задумчиво. Синие глаза сгущали цвет неба. Мягкие, как лен, волосы вились и падали на плечи мечтательными волнами.

8. Важно и строго держал малютка в руках своих железный стержень, подобранный неизвестно где; побивал малютка сестренок своих жезлом железным, сокрушая их, как глиняные сосуды.

9. Сестренки визжали, закидывая самоуправца горсточками песку.

10. Строго и важно стирал малютка с лица своего красный песок, задумчиво смотрел на небесную бирюзу, опираясь о жезл.

11. Потом вдруг бросил железный стержень и, соскочив с песочной кучи, побежал вдоль асфальтового дворика, радостно взвизгивая” (Симф., 138).

Здесь “малютка” своим поведением и внешним видом подтверждает, что он действительно тот самый “священный младенец”, мать которого — искомая Жена. При втором появлении ребенка, напротив того, обнаруживается роковая ошибка аскета. Влюбленный герой как раз намеревается поведать Сказке о ее священном предназначении и о своей мистической любви:

“3. В эту минуту раздвинулась портьера. Вбежал хорошенький мальчик с синими очами и кудрями по плечам.

4. Это был, конечно, младенец мужеского пола, которому надлежало пасти народы жезлом железным”.

“5. «Милый мальчик, — сказал Сергей Мусатов, сделав нечеловеческое усилие, чтобы не выдать себя, — как его зовут?»

6. Но смеялась сказка, обратив запечатленное лицо свое к малютке, поправила его локоны и с напускной строгостью заметила: «Нина, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не входила сюда без спросу».

7. Нина надула губки, а сказка весело заметила аскету: «Мы с мужем одеваем ее мальчиком»“ (Симф., 178).

“Священный младенец” был переодетой девочкой, матросский костюмчик знаменовал не пол ребенка, а прихоть его родителей. Именно обнаружение этого факта подмены стало для аскета трагическим откровением, сокрушившим и его мистическую концепцию, и его любящую душу:

“9. Провалилось здание, построенное на шатком фундаменте; рухнули стены, поднимая пыль.

10. Вонзился нож в любящее сердце, и алая кровь потекла в скорбную чашу.

11. Свернулись небеса ненужным свитком, а сказка с очаровательной любезностью поддерживала светский разговор.

12. Вся кровь бросилась в голову обманутому пророку, и, еле держась на ногах, он поспешил проститься с недоумевающей сказкой” (Симф., 178).

Герой доподлинно убедился, что “это не была Жена, облеченная в солнце; это была обманная сказка”. Тем не менее, он не успокоился. “Но отчего же ее образ жег огнем Сергея Мусатова?… “(Симф., 180), — задает автор “Симфонии” вопрос и оставляет его без ответа. Герой по-прежнему страдает от переполняющих его чувств: “Перед ним возникала сказка. Она язвительно смеялась ему в лицо своими коралловыми губами, а он шептал: «Люблю…»“ (Симф. 190). Только чувства автобиографического героя стали теперь мучительными и болезненными, лишились ореола возвышенности, чистоты и непорочности, любовь утеряла санкцию дозволенности. Об этом, в частности, свидетельствуют нападки на Мусатова и его последователей в прессе: “Одна статья обратила на себя внимание <…> Она была озаглавлена: мистицизм и физиология… И мистики не нашлись, что возражать” (Симф., 191).

Возвышенный герой погружается в атмосферу грязи и похоти: “На углу стоял бродяга и указывал прохожим на свою наготу, распахнувшись перед ними <…> В театре Омона обнаженные певицы выкрикивали непристойности” (Симф., 180). Аскет понимает, что вместо ожидаемого мистиками пришествия Святого Духа, “Утешителя”, на Москву надвигается иная, страшная сила — “Мститель”, отчего “ужаснувшийся” (Симф., 188) пророк “Жены, облеченной в Солнце”, бежит из города.

Столь мучительные переживания аскета вызваны исключительно ошибкой в определении пола ребенка. Все другие несоответствия избранницы каноническому образу “Жены, облеченной в Солнце”, его ничуть не смущают. Камнем преткновения оказывается лишь мальчик, обернувшийся девочкой:

“Образ жены, облеченной в солнце, смеялся ему в лицо. Он слышал знакомые слова «Мы с мужем одеваем ее девочкой»“ (Симф., 182).

Думается, что ответ на вопрос, почему образ “Жены, облеченной в Солнце”, “жег огнем Сергея Мусатова” (Симф., 180), тесно связан с ответом на другой вопрос — откуда вообще взялась эта роковая, “обманная” длинноволосая девочка в матросском костюмчике? Очевидно, что пришла она из детских воспоминаний А. Белого, связанных с его собственной неясной половой самоидентификацией[36].

Александра Дмитриевна Бугаева препятствовала преждевременному развитию ребенка, не хотела, чтобы сын пошел по стопам отца, не хотела, чтобы он стал “вторым математиком”. По этой причине маленькому Боре Бугаеву не только долго запрещали учиться, но и моделировали ему своеобразный внешний облик — девический: отращивали длинные волосы, закрывающие лоб, и вплоть до сознательного возраста наряжали в девичье платье: “ …в гимназии я прослыл «дурачком»; для домашних же был я «Котенком», — хорошеньким мальчиком… в платьице….” (КЛ., 118); “я — в платьице: кудри мои, залетев, пощекочут под носиком” (КК. 223).

Эта особенность “взрастания” А. Белого отмечена — по странному стечению обстоятельств — в воспоминаниях его мистической возлюбленной М. К. Морозовой: “Я бывала довольно часто у матери Бориса Николаевича, с которой он жил вместе. Квартира их была в то время в Никольском переулке, около Арбата. Мать <…> водила Бориса Николаевича в детстве довольно долго одетым девочкой, в платьице с бантами и длинными волосами в локонах, что было видно по развешенным на стенах портретам”[37]. Важно при этом, что М. К. Морозова опирается в мемуарах не столько на рассказы писателя, сколько на вполне объективные документы — фотографии, причем фотографии сохранившиеся и в последнее время неоднократно публиковавшиеся. Эти же фторографии привлекли внимание психологов “Института мозга”, изучавших в процессе работы архив писателя: “Отметим, что <…> его примерно до восьми лет одевали под девочку: в платьице, с кудряшками. На фотографических карточках, относящихся к этому периоду, он выглядит в этом одеянии типичной девочкой”[38].

Словесный автопортрет А. Белого в девичьем обличье присутствует во всех его произведениях, повествующих о детстве и детских переживаниях.

Таким изображает себя А. Белый в “Котике Летаеве”:

“Я ходил — тихий мальчик — обвисший кудрями: в пунсовеньком платьице <…> думал на креслице:
— Почему это так: вот я — я; и вот Котик Летаев… Кто же я? Котик Летаев?.. А — я? <…>
Из-под бледно-каштановых локонов, падающих на глаза и на плечи, я из сумерек поглядывал: в зеркала.
И становилось так странно” (КЛ., 62-63).

А таким — в “Крещеном китайце”:

“Удивителен я: одевают — в шелка, в кружева; и кокетливо вьются темнейшие кудри на плечи; и лоб закрывают — до будущей лысины; —
Я —
точно девочка.
Кудри откинуты: — <…> Локоны, платьице, банты — личина орангутанга приседает за ней” (КК., 252).

Аналогичная картина и в мемуарах “На рубеже двух столетий”:

“Вот первое, что я узнал о себе: «уже лобан»: и переживал свой лоб как чудовищное преступление: чтоб скрыть его, отрастили мне кудри; и с шапкой волос я ходил гимназистом уже; для этого же нарядили в атласное платьице:
У, девчонка! — дразнили мальчишки.
И — новое горе: отвергнут детьми я; кто станет с девчонкой играть?” (НР., 98); “…мне занавешен кудрями лоб, потому что я — “лобан”.
— Посмотрите на лоб: урод вырастет. Он — вылитый отец!
<…> кудри одни меня оправдывают; и — нарядные платьица, в которые переряжают меня, чтобы скрыть уродство…” (НР., 194).

В воспоминаниях, написанных позже, чем автобиографические повести, А. Белый усиленно акцентирует социальный аспект такого рода переживаний — сложности в общении с другими детьми: “<…> и мне стыдно мальчишек: они пристают ко мне: — Девчонка! Я мечтаю о том, что если мне заплетут косицу, то я сумею, под шапку упрятав волосы, появиться в компании мальчиков” (НР., 194); “…меня угрожали убить и оскальпировать (из-за длинных волос) <…> высшей мечтой моей было попасть в индейцы к старшим мальчикам, но мне заявлялось, что <…> меня нельзя брать в игру из-за длинных волос…” (НР., 217). “Этот момент, — отмечено в материалах Института мозга, — по признанию самого Б. Н., оказывал очень гнетущее впечатление на его психику и служил добавочным, травмирующим его психику фактором”[39].

Тем не менее, ошибочно было бы предположить, что девический имидж воспринимался А. Белым лишь как искусственно навязанный, как неорганичный, мешающий. В художественной прозе травматическое переживание связано, наоборот, с утратой девических признаков. Катастрофически воспринимается героем “Котика Летаева” не необходимость носить платье, а угроза быть одетым в наряд мальчика:

“в платьице одевали меня; да, я знал: если мне наденут штанишки — все кончено: разовьюсь преждевременно…” (КЛ., 118); “штанишки!.. Все кончено! Математики близко!” (КЛ., 138).

Аналогичное “защитное” отношение у Котика и к длинным волосам:

“Опасения, как бы я не стал «вторым математиком», — одолевают меня; мне ужасно, что я — большелобый: поменьше бы лобик мне; хорошо еще, что мне локоны закрывают глаза; их откинуть — все кончено” (КЛ., 113).

В восприятии ребенка моделируемый матерью девичий облик символизирует материнскую любовь, а страх расстаться с платьем и локонами эквивалентен страху материнской любви лишиться.

Однако вернемся к “Симфонии”. В описании “священного младенца”, рожденного Сказкой, вычленяются два наиболее существенных компонента: одежда, неподобающая полу, и длинные локоны. Оба этих элемента навязчиво фигурируют в мемуарах и автобиографической прозе А. Белого, постоянно используются при описании внешнего облика и самоощущения юного Бореньки/Котика. То, что в “Симфонии” девочка оборачивается мальчиком, а в автоописаниях А. Белого под личиной девочки прячется длинноволосый мальчик, не столь существенно — в обоих случаях важна перемена пола, символизируемая при помощи прически и одежды.

Особо значимо, что автор “Симфонии” одел ребенка Жены/Матери в матросский костюм: “На куче песку играли дети в матросских курточках с красными якорями и белокурыми кудрями. <…> На куче песку стоял маленький мальчик; его лицо было строго и задумчиво. Синие глаза сгущали цвет неба.” (Симф., 138).

Точно так же одеты “дети Солнца”, “голубоглазые мальчики и девочки”, в рассказе “Световая сказка”: “<…> мы прыгали по лужам, в синих матросках с красными якорями, хлопали в ладоши и пели хором: «Солнышко — ведрышко»“ (Ск., 469).

Более того, ребенок в матросском костюмчике появляется и на страницах “Котика Летаева” — это сам Котик Летаев после того, как он вынужденно расстается с девичьим платьем: “Все я сиживал, мальчик в матроске, в штанишках <…>“ (КЛ., 138); “Штанишки не впору: теснят они, жмут меня; хожу я матросом — с огромным и розовым якорем …” (КЛ., 148).

Причина упорного облачения “своих” детей в матросский наряд кроется не в недостатке фантазии А. Белого, а, наоборот, в его хорошей памяти. В матросский костюмчик одевала маленького Борю Бугаева родная мать (в матросском костюмчике запечатлен он на одной из своих самых удачных детских фотографий), и этот наряд стал для писателя А. Белого знаковым.

Именно себя воспроизвел А. Белый в длинноволосом, наряженном в матросский костюмчик ребенке Сказки; именно себя узнал в ребенке Жены, облеченной в Солнце, автобиографический герой “Симфонии”. Понятен тот ужас, который охватывает влюбленного аскета. Он обнаружил не только настоящий пол, но и истинное лицо выбежавшего ему навстречу “священного младенца” — свое собственное лицо. А значит, в дорогих и нежно любимых чертах Сказки автобиографический герой “Симфонии” опознал не мистическую Жену, облеченную в солнце, но свою мать — Александру Дмитриевну Бугаеву.